«Рукопись нашлась»: почему я всё ещё верю в предисловие издателя
Есть приём, который я знаю наизусть и всё равно каждый раз попадаюсь: книга делает вид, что это не книга. Это чьи-то записки, дневник, бумаги, найденные после смерти, а человек, который их принёс, просит только об одном: не судите строго, я лишь передаю. Сейчас этим приёмом пользуются редко и немного стесняясь, а мне он по-прежнему нравится. Наверное, потому, что у меня профессиональное: я сама всю жизнь стою между чужим текстом и читателем и знаю, как соблазнительно изобразить, что тебя тут нет.
Лучший пример для меня «Степной волк» Гессе. Там издатель появляется в самом начале, и это не просто вежливый поклон: он племянник хозяйки, у которой Гарри Галлер снимал комнату, и пересказывает его так, как пересказывают неудобного жильца, с вежливостью, смешанной с лёгким недоумением. Инициалы героя совпадают с инициалами автора, и ты сидишь и думаешь, что тебя, конечно, ведут за нос, но делают это так изящно, что обижаться глупо. Рамка тут не украшение. Она создаёт дистанцию, а без неё, мне кажется, исповедь Галлера стала бы почти невыносимо занудной. Чужой голос, пропущенный через осторожного человека, читается легче, чем прямой крик.
Гоголевские «Записки сумасшедшего» работают наоборот. Издателя нет, есть только дневник, и по нему видно, как из человека уходит почва: даты сначала просто странные, потом окончательно разваливаются, «Мартобря 86 числа» я помню с юности. Здесь приём выворачивается: рамка исчезла, и как раз это страшно. Некому сказать читателю, что всё в порядке, что это литература.
«Тень ветра» Сафона устроена по-другому, но родство чувствуется. Книга в книге, чужой роман, который герой ищет и читает, и вся история растёт из желания докопаться до того, кто это написал. Это тот же жест «рукопись нашлась», только превращённый в приключение. Мне тут местами было слишком красиво, но сам рефлекс, что настоящая тайна обязательно лежит в чьих-то бумагах, понятен и мил.
Где приём перестаёт работать? Когда им прикрываются, а не пользуются. Если «найденные записки» написаны ровным гладким языком, каким никто не писал бы ни в дневнике, ни в письме, мне сразу слышно: это автор в чужом пальто. Дневник должен спотыкаться. У Айтматова в «Тополёк мой в красной косынке» рассказчик-шофёр ворчит, ругается вполголоса, обижается на дорогу, и там нет никакой рамки вообще, но я верю ему именно как записанному голосу. Вот это, пожалуй, и есть моё мерило: рамка нужна, чтобы голос звучал правдоподобнее. Если она нужна только для эффекта, лучше без неё.
Вообще в этом приёме есть что-то честное. Он признаёт, что любая история кем-то рассказана и кем-то передана, а значит, немного искажена. Мне, переводчику, это признание близко, пожалуй, ближе всего остального в литературе.
Отмечено в записи
Комментарии 8
Войдите, чтобы оставить комментарий.