Когда автор подсказывает: о морали, которую читателю не доверили
Сначала признаюсь в профессиональной болезни. Тридцать с лишним лет я спрашиваю детей: «А что хотел сказать автор?» — и сама же над этим посмеиваюсь, потому что хороший автор обычно ничего не «хотел сказать», он написал сцену, а сказалось само. Но в последние недели у меня вышла странная череда книг, и все они об одном: что происходит, когда автор не верит, что читатель дойдёт до смысла сам.
Начну с классики, потому что там это виднее. «Дикого помещика» я перечитала на днях, и по-прежнему смеюсь над барином, который боится собственного мужика. Восьмиклассники, когда я читала им сказку вслух, хохотали честно, и мне этого хватало. Но к концу Салтыков-Щедрин как будто спохватывается, что смех может оказаться просто смехом, и начинает подводить итог. Смех у него и так колючий, он сам делает всю работу. Потому и четвёрка, а не пятёрка: за лишнюю ступеньку, на которую меня втаскивают за руку.
С Коэльо и его «Высшим даром» вышло по-другому, но родственно. Проповедь Драммонда о любви хороша ясностью, и добавлять к ней почти нечего. Коэльо, что приятно, с ней не спорит. Но всё, что он приделал от себя, звучит как урок после урока: уже всё понято, а мне объясняют ещё раз, помягче и послаще. Я ловила себя на том, что хочу вернуться к первоисточнику и к Первому посланию к коринфянам, и это, пожалуй, не комплимент.
Со Шелби Ван Пелт и её «Необычайно умными созданиями» то же самое, только мораль там не словом, а слезой. Осьминог Марцелл у неё замечательный, ехидный, живой. А вот горе Товы подаётся так, что я за несколько страниц чувствовала, как автор готовится на меня нажать. И нажимал. Подсказка в виде слезы остаётся подсказкой: тебе показывают, где здесь положено расчувствоваться.
А теперь о том, что меня удивило. Макьюэн в «Цементном саде» не подсказывает ничего, наоборот: сухо, точно, холодно, ни слова лишнего. И всё равно я закрыла книгу неудовлетворённой, потому что молчание тоже может быть приёмом. Когда автор не объясняет, я начинаю искать, что за этим стоит, а там порой только мастерски сделанный ужас. Мопассан в «Этой свинье Морен» тоже не комментирует, но у него каждая деталь работает на результат, и я не чувствую, что меня бросили одну в пустой комнате. Разница тонкая, но ради неё я, наверное, и преподаю.
Лучший образец для меня остаётся всё тот же: Соня читает Раскольникову про воскресение Лазаря, и Достоевский не пояснил бы эту сцену ни одним словом, даже если бы его об этом попросили. Мои ученики в этом месте замирают, и я ни разу не слышала вопроса «а что тут хотел сказать автор». Не потому что всё очевидно, а потому что сцена сама держит в руках.
Вывод у меня получился недобрый к учительской привычке. Если после книги нужно пояснение, значит, где-то ему не доверили. Читателю надо оставлять хотя бы последний шаг, он у нас пока, слава богу, ходит сам.
Отмечено в записи
Комментарии 2
Войдите, чтобы оставить комментарий.