«Раковый корпус» – Александр Солженицын

Рецензия на книгу «Раковый корпус» – Александр Солженицын, написанная в рамках конкурса «Книжная полка #1». Автор: Короленко Денис.


До недавнего времени я старался обходить стороной отечественную литературу по необъяснимым даже для меня самого причинам, однако «Раковый корпус» был в моих планах уже давно и располагался на воображаемой «хочу прочитать-полке» в почетных первых рядах. Причиной этому являлось следующее…

…Раковый корпус. В одном лишь названии повести Александра Солженицына сосредоточены необъятный страх, бесконечная боль и горечь, горечь за человека…

Поэтому я не мог пройти мимо. Лучшие книги выворачивают тебя наизнанку. И эта смогла, несмотря на мою готовность, несмотря на то, что я осознавал, как будет тяжело. Произведение Александра Исаевича стало первым, заставившим меня плакать. Усугубило же ситуацию то, что повесть во многом автобиографична. Солженицын — писатель, претерпевший в своей жизни множество тягот и лишений: начиная от войны, ареста, критики и изгнания из страны, и заканчивая онкологическим заболеванием, послужившим основой, не побоюсь этого слова, великого произведения. И именно здесь, в потрескавшихся стенах ракового корпуса, писатель и заключил все свои мысли и переживания, сопровождавшие его на протяжении долгого и тяжелого пути, пути к корпусу номер тринадцать.

«За эту осень я на себе узнал, что человек может переступить черту смерти, ещё когда тело его не умерло. Ещё что-то там в тебе кровообращается или пищеварится — а ты уже, психологически, прошёл всю подготовку к смерти. И пережил саму смерть.»

Именно с такими мыслями человек, однажды услышавший три страшных слова «у вас рак», переступает порог онкологического отделения. И неважно, стар ты или молод, женщина или мужчина, примерный партиец – дитя системы или арестант, приговоренный к вечной ссылке – болезнь не станет выбирать.

И кажется мне, что весь ужас любой болезни – а уж тем более рака – заключен, несмотря на вышеуказанное смирение, в обычном человеческом неверии, в пресловутом «авось». Все мы, как герои повести Солженицына, пытаемся от нее отмахнуться, откреститься, убедить самих себя в том, что с нами ни при каких обстоятельствах не случится такого горя, которого кругом — кишмя кишит.

«…уж кислородную подушку сосет, уж глазами еле ворочает, а языком все доказывает: не умру! у меня не рак!»

А когда все-таки поверим, а главное примем болезнь – тогда, опять же, смирившись начинаем спрашивать, за что нам такая несправедливость, да роемся в своем прошлом, как в черной яме и пытаемся в потемках во имя оправдания найти не менее черную гниль, от которой на нас эта смертельная болячка и сошла. Вот только не находим ничего, потому что, повторюсь, болезни все равно. И мы ведь знаем это. Но, думается, такова наша человеческая натура – всему искать оправдание. Оправдание для себя одного, и плевать на остальных…

«Свои беды каждому досадней.»

Своя беда и своя дорога приводят в тринадцатый корпус каждого из героев «солженицынской» повести. Поражает, до чего же разных людей может в один прекрасный (или не очень) день свести судьба. В такие моменты действительно начинаешь в нее верить. Так встречаются здесь, в раковом корпусе, Русанов и Костоглотов – два разных выходца одной мощнейшей системы. Павел Николаевич Русанов – ее адепт, ярый приверженец. Олег Костоглотов – жертва, человек, вынужденный волочить свое существование в ссылках и лагерях (до чего же говорящая фамилия!). Но главное не то, где они встречаются (раковый корпус здесь выступает лишь в качестве декораций, если позволите). Важнее здесь, конечно же, когда! 50-ые годы – переломный момент в истории Союза, и, что существеннее, в истории двух конкретных людей – Русанова и Костоглотова. Смерть Сталина, зарождающиеся разговоры о разоблачении культа личности, смена власти – все это ярко выражено в их реакциях: что для одного – неминуемый крах, едва ли не конец жизни, а для другого – долгожданный путь к освобождению.

И когда посреди палаты безнадежно больных разгораются бесполезные распри о режиме, ломающем судьбы, когда один готов донести властям на другого «если бы только они были в другом месте», когда согласный с тобой одновременно желает и спорить – тогда так правильно и своевременно, хоть и через силу, звучит хриплый голос соседа Ефрема:

«Для чего люди живы?»

И, несмотря на нелюбовь и конфликты, объединившись перед лицом смерти, каждый ответит на вопрос по-своему, если, конечно, вообще сможет ответить. Одни скажут – продовольствием продуктовым да вещевым, другой – тот, что самый молодой, Дёмка – воздухом да водой, кто-то – квалификацией или Родиной, Русанов – общественным благом да идейностью. А правильный ответ ты навряд ли найдешь. Его и не стоит искать. Я думаю, он сам однажды найдет тебя.

Тяжело. Мне искренне тяжело осознавать то, как человек, находясь на пороге смерти, может хоть на минуту задуматься о смысле жизни. И так со всей повестью: и читается легко, и неспешно плывешь по строкам, и хочется читать, читать, читать, а как представишь больного, взглянешь в его пустые глаза, прислушаешься к словам, окунешься в омут его беспорядочных, может быть, неправильных, но до безумия сильных мыслей – так слезы и наворачиваются, и останавливаешься, словно опасаясь продолжать.

Но есть маленькая нить, протянувшаяся до самого финала повести, которая, кажется, и создана для того, чтобы спасти. Конечно же, речь о любви. О любви простой и настоящей, без прикрас, о любви несчастной и противоречивой, но необыкновенно теплой, о любви горькой и недосказанной, но все-таки спасительной.

И потому хочется сказать, что жизнь побеждает, и хочется преисполниться великой надеждой, а потом перед глазами смертельно больной человек, его толстая история болезни, метастазы и справка с надписью tumor cordis, casus inoperabilis (опухоль сердца, случай, не поддающийся операции). И слезы.

Раковый корпус

В завершении, уже покинув раковый корпус, хочу сказать, что я благодарен Александру Исаевичу за одну бережно поднесенную мысль, в которой я разглядел свое отношение к литературе, но, к счастью, не к людям. Ее я обязан переварить.

— А что такое идолы театра?

— Идолы театра — это авторитетные чужие мнения, которыми человек любит руководствоваться при истолковании того, чего сам он не пережил.

— Ох, как это часто!

— А иногда — что и сам пережил, но удобнее верить не себе.

— И таких я видел…

— Ещё идолы театра — это неумеренность в согласии с доводами науки. Одним словом, это — добровольное принимаемые заблуждения других. 

Не могу не добавить, что испытывал перед книгой и писателем неискоренимое чувство стыда во время перерывов в чтении. «Раковый корпус» — тяжелая повесть, именно поэтому покидать ее и возвращаться в реальный «легкий» мир было неловко, повторюсь, стыдно, но это нужно было делать по понятным причинам.

Раковый корпус – это то место, в которое, увы, излеченные люди часто возвращаются. К книге же я, скорее всего, не вернусь. Не смогу. И не каждому посоветую ее читать. Но знакомство с Александром Исаевичем Солженицыным, пожалуй, продолжу. Позже.

Солженицын

Автор: Короленко Денис

Читайте также:
Комментарии:
© 2015-2017 Литературный портал «Букля»